Проект "Отото" (ototo) wrote,
Проект "Отото"
ototo

Categories:

Никто никуда не умрет



Давид Мартель в очередной раз написал для нас удивительную историю, про которую мы не можем понять — она для взрослых или для детей? Наверное, вы и сами решите, стоит ли читать ее вашим детям. Нам кажется, стоит.

Я редко хожу к Стене. Что-то мешает мне по-настоящему полюбить это место. Мне нравится народ, который там крутится, и особая сухая солнечная тишина, необычная, когда вокруг так многолюдно. Чем же святыня мне не угодила?

Видимо, всё дело в записках, в знаменитых письмах к Богу, которые приносят к Стене со всех концов света. Туристы обожают это фотографировать. Тысячи записок, сложенных, скрученных трубочкой гнездятся здесь в каждой щели. Бумажками плотно забиты все отверстия в ноздреватых камнях. Но записок так много, и втиснуты они туда с таким яростным отчаянием, словно Стена – это последний поезд, отходящий от разбомбленного вокзала, и вот люди цепляются за поручни, гроздьями повисают на подножках... Не представляю себе, кого может умилять такое зрелище.

На этот раз мне самому предстояло втискивать в щель между камнями пухлый квадратик. Уже заранее сложенная и даже для пущей верности, прихваченная кусочком клейкой ленты, записка выпала из конверта, пока я разворачивал письмо от нашей троюродной одесской тёти Веты. Тётя сообщала, что жива – здорова. Сердечные приступы стабильно, раз в неделю. Записку просила отнести к Стене, да не затягивать с этим, как я, дружок, это умею. В конце предложения водяным знаком проступал смайлик, о которых тётя и понятия не имела, 75 лет, как - никак. Я переложил записку в бумажник. Назавтра мне в любом случае нужно по делам в Центр, вот и заскочу в Старый Город.

К Стене можно пройти по-разному, но я обычно выбираю дорогу через арабский рынок. Снопы ярких тканей, шкатулок, зеркалец, бус и улыбки арабов, ничуть не отменяющие возможность получить нож под рёбра, - именно таким я всегда представлял себе Восток. Подумать только, что этот старинный резной перстень с чёрным ядом внутри выпало примерять мне, домоседу и тихоне. Полицейские загородили дорогу в том месте, где улица сворачивала направо. Подозревается взрывное устройство. Видимо кто-то забыл или потерял сумку, и теперь с ней будут возиться сапёры. Была возможность, обойти затор боковыми улочками, но я почувствовал, что устал и хочу домой. Я развернулся, и поплёлся к остановке. Надо было конечно, плюнуть на усталость, и донести записку до Стены, но меня зло взяло. Тётка, небось, не прочла за свою комсомольскую жизнь ни одной молитвы, не знает ни строчки из Танаха, а вот записку Богу сразу накатала. Почему она думает, что поможет именно это? Соседка сказала? А соседка никогда не слышала о том, что не только Стена, а вся иерусалимская земля священна, каждый её камень? Вот этот, например, камень, греющий мою руку?

Я вдруг осознал, что стою, опираясь на стену. Сложенная из белого иерусалимского известняка, она отделяла улицу от небольшого скверика, нависающего над остановкой. Здесь на каждом шагу такие стены. Они сдерживают и подпирают собой многочисленные иерусалимские холмы, и делают город похожим на белую крепость. Стена над остановкой выглядела, пожалуй, чересчур урбанистично, зато тысяча удобнейших щелей предоставлялась тому, кто вздумал бы оставить там записку. Более того, справа я увидел дыру, пробуравленную в камне, а чуть повыше чернело ещё несколько, точно таких же. Я отлично знал, что это отверстия для стока воды, без которых не строится здесь ни одна каменная ограда. Каждое было величиной поменьше ладони. В дыры были вставлены металлические трубы. Вот начнутся дожди, и из них польёт, как из крана. Но сейчас труба была нагретая солнцем, сухая. Будь я ужом или ящерицей - непременно бы здесь переночевал.

Бумажника я хватился уже дома. Вспомнил, как вынимал из него деньги на билет. Я ведь предусмотрительный, заранее всё готовлю. А бумажник, конечно же, положил в трубу, гений. Я тогда ещё подумал, что будь такое отверстие у нас в прихожей, его можно было бы использовать как удобную нишу для хранения мелких вещей. Бросив все дела, я побежал на остановку, надеясь, что пропажа ещё там, не замечал ведь я до сих пор этих дренажных отверстий, наверняка никто в них особо не всматривается. Нет, бумажника там не было. Он, видимо, давно уже выпотрошен каким-нибудь воришкой. Денег пропало не много, но ветина записка... Я думал об этом всё больше, увы, я потерял не бумажку с накарябанной просьбой о здоровье и благополучии, я потерял Большое Письмо.

Большое Письмо было методом, движком, при помощи которого в тёткиной семье запускали заржавевший механизм судьбы. Писала его обычно женщина, мать или бабушка. Все родственники знали историю про письмо, которое тёткина мама написала, когда Вета была ещё маленькой девочкой. Училась Вета неважно. Почти ни с кем не разговаривала. Всё сидела на подоконнике, что - то писала, рисовала проходивших под окнами голубей да кошек. Тогда полно было таких детей, тихих, ошеломлённых эвакуацией. "Девочке нужна Москва" - вдруг решила ветина мама и уселась писать письмо. Куда? В редакцию столичного детского журнала. Кому? На кого попадёт. Редактору, наверное... Даже я в детстве представлял себе, какие горы писем приходят в московские редакции каждый день. Наверняка среди тех, кто туда пишет полно наивных деревенских детей и сумасшедших родителей, чьи опусы становятся предметом едких редакционных шуток. Ветина мама имела два вузовских диплома, работала архитектором, и не была ни сумасшедшей, ни наивной. И всё - таки сложила в конверт дочкины работы, свое письмо, и стала ждать ответа. Я видел ветины детские рассказы и рисунки. Совсем неплохо для маленькой девочки. Достаточно хорошо, чтобы получить в награду набор цветных карандашей, но слабовато, для того чтобы сдвигать миры. А между тем миры сдвинулись. Ответное письмо, восхитительно сухое и деловое пришло из редакции через месяц. Вете предлагали приехать в Москву, и в качестве внештатного корреспондента сделать серию репортажей о животных московского цирка. В письме сообщалось также, что бронь на гостиницу "Москва" и двухнедельный пропуск в цирк будут оформлены как на девочку, так и на того, кто будет её сопровождать.

В Одессу вернулась уже совсем другая Вета. Она вдруг стала нарасхват: рисовала стенгазету, выступала на школьных концертах, заделалась каким-то главным юннатом. Так что сомнений в выборе профессии не было - только ветеринарная академия. И вот результат: яркая, весёлая рыжая умница – ветеринарный врач. И не какой-нибудь сирый, обречённый на скитания по совхозным коровникам. Тётя быстро стала "нашей вет - Ветой", в кругу одесской богемы.

"Если вас кусают блохи, то дела совсем не плохи" - Приветствовала она знаменитого конферансье, появляясь на пороге его квартирки, зелёной и уютной, как давно не чищенный аквариум.

"А когда заели вши - так и вовсе хороши", - сходу парировал тот. Он был печальный и брыластый, такой же, как его больная собака. Были ещё дрессировщики, писатели, балерины. Все они любили животных, и все они были ветиными друзьями. Наверняка, Большое Письмо писалось ещё несколько раз. Например, в 80-х, когда ГОРОНО хотело отобрать под какое - то учреждение здание музыкальной школы, где блистала ветина племянница. Если было нужно, Большое Письмо могло поднять на своих крыльях целый отряд пионеров. Но не думаю, что таких писем было много. Это было особое магическое средство. Отнюдь не безотказное. Пишущий не знал, попадёт ли письмо в нужные руки, не знал, прочитают ли его вообще. Может быть, именно поэтому что-то там, на бумаге и происходило. В нужных пропорциях смешивались отчаяние, оптимизм, навык переносить трудности, и готовность потерпеть поражение. Было ли оно шедевром, или идеальной молитвой - это было чудом. Как я мог предложить тётке написать такое ещё раз?

Прошло несколько дней, и вдруг пришло страшное известие: у Веты инфаркт. Следующие две недели мы боялись междугородних звонков, но вести из Одессы нас ошеломили. Вета оправляется от инфаркта и готовит документы на выезд. Тётя Вета едет к нам? Это было невозможно. Целых три "невозможно" топорщились как противотанковые ежи между Ветой и "заграницей". Первое "невозможно" была тетина фанатичная любовь к Одессе. Второе "невозможно" находилось на старом одесском кладбище. В каждый наш приезд Вета водила нас туда, на могилу своей мамы, и всегда показывала на пустое место, рядом с могилой. "Здесь буду лежать я. " - объявляла она с очень довольным и важным видом. А третьим и самым главным "невозможно", была Скорая помощь, которая уже лет двадцать приезжала всякий раз, когда с тётей случался сердечный приступ. Известно, что в Израиле врачи на дом не приходят. Скорая приезжает, как правило, только для того, чтобы отвезти человека в больницу, и никаких успокоительных укольчиков на дому. Невозможно было себе представить жизнь тёти без «Скорой помощи». Но оказалось, что Скорые закончились и в Одессе. Врачи не спешили, особо, на вызовы стариков. Если нельзя надеяться на медицину, то остаётся только полагаться на родных, а ближе нас у тёти никого не было. Документы были оформлены в мгновение ока. Не прошло и двух месяцев, как тётя оказалась в Иерусалиме. Мы сняли Вете квартирку, распихали по антресолям её чемоданы, и повесили у неё над кроватью лист, где аршинными буквами были выписаны все наши телефоны. Мы ожидали первого сердечного приступа. Я даже договорился с "машинным" приятелем, что в случае чего, он отвезёт тётю в больницу. Он обещал не отключать телефон ни днём, ни ночью. Хотя бы в первые недели. Но прошли недели, месяцы... Два года без единого попадания в больницу. "Два года без привода." – шутила Вета. Бывалую "сердечницу" было не узнать. Курсы иврита, каждые полгода всё более сложные, кружки, экскурсии и едва ли не ежедневные походы на рынок. Произошло чудо. Большое письмо дошло по адресу, и опять неожиданно изменило тёткину жизнь. Я думал об этом всякий раз, когда смотрел на иерусалимские стены. У меня появилась привычка совать нос в каждое дренажное отверстие. Чаще всего они были пусты, и лишь изредка забиты всякой дрянью. Ну и пусть. Мне нравилось представлять себе, что любое из них может стать почтовым ящиком для писем к Богу. До дождей ещё далеко, а значит, всё это время Иерусалим будет стоять нафаршированный, скомканными упаковками, мёртвыми жуками, подозрительными тряпками, окурками, выпотрошенными бумажниками. Что ж делать, если такова она, наша молитва.

На очередных курсах иврита группа, куда попала Вета выдалась особенно дружной. Душой этой компании стал Иланчик. Он был новый русский из Донецка. Красная рожа, соломенные волосы. Так что были в начале серьёзные сомнения в его малейшей причастности. Но как то, под коньячок, он рассказал о своём подпольном обрезании, происходившем "на квартире", на кухонном столе, и о жутких последствиях. "А потом оно там усё распухло, и стало, от как эта бутылка (для демонстрации использовалась обычно бутылка Колы.) И от я ошушаю, как оно там усё, перекатуется. " Бутылка, при этом, опрокидывалась на бок, и Иланчик медленно катил её по столу, глядя на собеседника страшными расширенными глазами. Рассказ был признан правдивым, и всегда обгонял в рейтинге другой иланчиков рассказ, о том, как в Горловке его едва не закопали заживо какие-то братки, да к счастью, в последний момент ситуация разрулилась.

На день рождения Веты группа явилась в полном составе. Именинница сидела нарядная, в лучшей своей блузке с жабо. Вокруг торты, цветы, подарки. "Девочке нужен был Иерусалим," - вдруг всплыло у меня в голове. Тётя словно прочла мои мысли: "Вот уж, не думала, что окажусь здесь на старости лет. Теперь и умирать не страшно." Иланчик наклонился к её уху, и сказал строго: "Ветюня, ты это брось. Никто здесь никуда не умирает!" Тётя смотрела прямо перед собой и рассеяно улыбалась, как всегда улыбаются женщины, когда иланчики шепчут им что-то на ушко.

В больницу она попала через неделю. Я пришёл её навестить. "Если вас кусают блохи, то дела совсем не плохи" - сказала она, взяв меня за руку. Я в это время давил кадыком горячую соль, закипающую в горле. Плохи, очень, очень плохи были дела. Потом бодрый медбрат в пиратской бандане лихо укатил её по коридору. И так же бодро, неприлично бодро, молодой рав катил по кладбищенской аллее погребальную тележку. Мы, несколько родственников, и несколько тётиных друзей по курсам, с трудом за ним поспевали. Наконец рав вкатил тележку на ограждённый стенами участок. Все стали озираться по сторонам, в поисках приготовленной могилы, но её не было. Могильщики поставили носилки перпендикулярно стене, и только теперь, мы заметили в каменной кладке прямоугольное отверстие. "Слыш, я не понял, её что, в стену замуруют? "- спросил Иланчик. "Не совсем в стену", - ответил вдруг рав, словно он отлично понимал русский. "Это терраса, там наверху такой же участок, просто с этой стороны захоронения – многоярусные. Вам должны были сказать об этом. Вы видели чертёж? " Да, я вспомнил, как сегодня утром служащий похоронного бюро тыкал в чертёж карандашом, и даже обвёл какое-то место кружочком, но мне и в голову не приходило, что речь идёт о стене. "Если вас это не устраивает, то можете сейчас же всё остановить, и перенести на завтра." - сказал рав. Но у нас не хватило духу всё остановить. Почему - то казалось, что стоит прервать ритуал, и всё пойдёт вкривь и вкось, и у Веты, и у нас. Рав читал молитву, и мы смотрели, как медленно вдвигается в стену белый свёрток. Затем отверстие закрыли небольшой плитой. Иланчик вдруг взял меня за локоть. "Слышь, а я тут подумал, в натуре ништяцкая могила Ветюне досталась. Эта плита, только видимость одна. Изнутри её ногами выбить – нефиг делать." Иланчик явно не собирался умирать по-настоящему. "Никто тут никуда не умрёт."


А если даже и придется умирать, так ведь вся иерусалимская земля священна, и кто я такой, чтобы заглядывать этому городу в каменные зубы?

Subscribe

  • Секс, наркотики и Конец Света (наконец)

    Семен "Не бейте меня, я всё расскажу!" Парижский, регулярно сливающий читателям проекта "Отото" страшные еврейские тайны, выступает сегодня в…

  • На полчаса

    Израильские старики - весёлый народ. Саша Галицкий уже очень давно ведет кружки резьбы по дереву в израильских домах престарелых. Его подопечные…

  • Царь Давид и пять поэтов

    Наш друг Ототограф, знаток поэзии и Библии, продолжает создавать для нас подборки из пяти стихотворений разных авторов, посвященных одному…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments